Лёшка копал колодец. Работа спорилась, и добрая её половина была позади, когда дно неожиданно заполнилось водой. Он поспешил выбраться наверх, но вода хлынула и подмыла все Лёшкины труды. Земля мокрыми и грязными кусками летела на него, уходила из-под ног, лезла в нос, в уши… Он кричал, но никто не слышал, он пытался выбраться, но земля не пускала, хоронила его нещадно. Он задыхался, страшно, мучительно задыхался, потом – умер, и – проснулся…
       — Умер, я умер, - повторял он. – Приснится же такое?!
        Сегодня ему – 40… Круглая дата! Он уже договорился с друзьями встретиться в котельной на окраине города, где он работал тогда.
        Загрузил Лёха в свои старенькие «Жигули» ящик «бормотухи» и поехал. Настроение что надо, за окном солнце по-весеннему пригревало, мелькали дома, деревья, люди. В салоне радио заходилось современными ритмами…
        Стой, Алексей, остановись! – услышал он вдруг и дал по тормозам. Свернул на обочину, потом обернулся – в машине никого не было.
         Он вышел, походил вокруг своего «Жигулёнка» — никого. «Померещилось», — подумал он, снова сел за руль и поехал. Но уже через минуту всё повторилось: голос приказал остановиться.
         «Нервишки расшатались», — подумал Алёша, снова свернул на обочину, огляделся – никого. Точно надо завязывать с выпивкой. — Он достал сигарету, затянулся: — «А я и не буду больше, вот только сорокалетие справлю и завяжу».
         — Обещаю, — громко крикнул он  непонятно кому, потом повернул ключ зажигания и покатил по разбитому весеннему асфальту.
          Память тут же напомнила, что уже не раз сам себе обещал бросить пить, а слово своё не держал, не выходило. Первый раз он напился на школьной вечеринке, лет в четырнадцать. Дружки принесли Лёшку домой, мать поставила его у большого зеркала в прихожей и сказала:
          — Посмотри, на кого ты похож!
Он хорошо помнит, что в зеркале тогда себя не нашёл…
          Жена его так и не дождалась светлого безалкогольного будущего и ушла. После развода Лёшка поселился у матери. Она все его пьяные выходки терпела, молилась о нём и надеялась видеть сына трезвым и счастливым. А сына последнее время сильно раздражали нескончаемые разговоры о смысле жизни. И ещё его просто выводило из себя, когда он слышал в её молитвах своё имя.
         — Я не мешаю тебе ни жить, ни верить, — бубнил он, — и ты не мешай мне, не лезь в мою жизнь.
          Мать постаревшими руками хотела обнять сына, но тот увернулся:
          — Сынок, такая жизнь до добра не доведёт, ты погибнешь.
Он не слушал и упрямо твердил своё.
         — Мне не нужна «Новая жизнь», эта вполне устраивает. И охранять меня не прошу, у самого как-никак силёнка имеется. Короче, с сегодняшнего дня я запрещаю обо мне молиться! — в сердцах вчера сказал он.
          А утром, забыв ночной кошмар и неприятный разговор, влез в свои любимые потёртые джинсы и направился к машине…
          На хорошо знакомом повороте Лёшка увидел знак «Проезд запрещён».
         — Откуда он взялся? — недоумевал он. — Его здесь никогда не было.  Лёша притормозил, посмотрел по сторонам, потом махнул рукой:
         — А… Была – не была, и свернул на нужном повороте, не обращая внимания на запрет.
         — Алёша, остановись! — снова услышал он и нажал, словно наперекор, педаль газа. Непонятно, откуда на дороге появилась огромная фура. Лёшкин «Жигулёнок» летел на неё… Последнее, что увидел Лёшка, — пораненные руки на лобовом стекле…

         Мать возилась на кухне, когда сердце неожиданно сжало тревогой и болью. «Молиться, срочно нужно помолиться», — мелькнула мысль.
         Тут же старая женщина бросила тряпку и швабру, упала на колени:
        — Спаси, спаси его! — слёзы душили, а потом хлынули. – Господи, помилуй сына, спаси и сохрани…
        Дальше для Лёшки всё было странным и непонятным. Он видел, как милицейская машина и «скорая помощь» с сиренами подъехали к злополучному месту. Потом из сплющенного «Жигулёнка» достали аккуратно и положили на носилки его, Лёшку, и медики засуетились вокруг. Потом дверки «Скорой» закрылись, и она, распугивая сиреной машины, понеслась….
       — Стойте, куда вы меня увозите? — кричал он и бежал за «скорой». – Верните тело, вернитесь….
           Лёшка догнал машину только у дверей больницы. Крупный мужчина в белом халате спросил у врача:
       — В реанимацию?
       — В морг, — сухо ответил врач.
       — Как в морг, кого в морг, меня?
        Лёшка схватил врача за грудки, но у того даже рубашка не помялась…
      — Я жив, — кричал он.
         Врач не реагировал, шёл по длинному больничному коридору. Санитар покатил старенькую каталку к моргу. Железные её колёсики неприятно лязгали по бетонному полу.
        В тёмном, холодном и сыром подвальном помещении стоял Лёшка у собственного тела. Его знобило, только ступням было жарко. Он посмотрел вниз и увидел, как что-то чёрное, мерзкое опутало ноги и тащило вниз, под пол, туда, где бесновались длинные языки страшного пламени.
        — Ты мой, не упирайся, — противно шипела бесформенная чернота.
        — Нет! — орал Лёшка, — Не-е-ет! Господи, спаси меня!..
        — Поздно ты обо Мне вспомнил, — раскатился эхом неземной голос.
        Чернота застыла…
         — Дай мне шанс, только один шанс, — умолял Лёха. — Я завяжу, я по-другому жить буду! Я всё сделаю, только спаси!..
         — Запомни хорошенько всё, что ты сейчас сказал, — произнёс голос.
          Потом Лёха, задрав голову, наблюдал: вот раскололся на пополам потолок до самого неба, и из чистого пушистого облака показалась огромная сильная рука с раной у запястья. Она опускалась всё ниже и ниже, пока, наконец, человек не ухватился за неё… и не почувствовал, как боль гуляет по всему побитому телу.
        — У меня тут покойник стонет, —  говорил санитар по телефону.
        Единственный пациент за всю столетнюю историю существования лечебницы поступил из морга в реанимацию и заставил побегать и посуетиться весь персонал.  Из-за этого пациента в тихой районной больнице переполоху и разного рода непонятностям не было конца: именно в этот день приехал для консультаций опытный хирург хорошей областной клиники, нашёлся тут же донор с нужной группой крови. Потом оказалось, что в больнице дали, наконец, горячую воду и завезли из аптеки новые одноразовые шприцы, капельницы и редкое дорогое лекарство. В довершение всего после первой экстренной операции прилетел вертолёт медицинской авиации и доставил тяжёлого пациента вместе с именитым врачом в современную областную клинику.
       Врачи единодушно сходились во мнении: не жилец, только расходились в сроках. Одни говорили: может, с месяц протянет, другие уверяли, что не более недели. Но он продолжал дышать, и состояние его здоровья, вопреки всем прогнозам, мало по малу стабилизировалось. Наконец, через долгих три месяца, собранный буквально по частям, он был переведён в палату. Начались долгие дни неподвижности и новых неутешительных прогнозов.
       Мать поселилась у такой же престарелой сестры, жившей в этом городе, и каждый день навещала сына в больнице. Она приходила в палату радостной:
      — Не беда, что лежачий, главное, — живой!
      — М-ам, — язык плохо слушался, поэтому мужчина говорил тихо и медленно, — расскажи мне про другую жизнь, про раненные руки…
      — Расскажу обязательно, а ты, — мать поправила одеяло, — молчи, не нужно тебе разговаривать, слушай!
       Пожилая женщина говорила по порядку и понемногу о Боге, о вере, о пронзённых руках Иисуса, о новой жизни… Она надевала очки и читала из Евангелия. Лёшка слушал внимательно, потом плакал как ребёнок, молился, и, будто напоённый свежей родниковой водой и накормленный душистым хлебом, засыпал. Ему снилось чистое небо, а по небу он летает. И так ему там приятно в лёгких и мягких облаках… И сам он лёгкий и такой чистый-чистый…
       — Наверное, я расстрою вас, — сказал строгий врач однажды на обходе. — Вам нужно смириться и научиться жить в лежачем положении. Вы никогда не сможете ходить, даже самостоятельно повернуться не сможете.
        Лёшка печально улыбнулся:
      — Лучше лежать, чем гореть. И уверяю Вас, доктор, — он знал это наверняка, — однажды я приду к Вам на приём собственными ногами.
      — М-да, — протянул врач, — надеяться можно и даже нужно, отчаиваться — противопоказано!
       С такими рекомендациями выписали его и привезли в дом родной старого районного городка.

      — Братья и сёстры, — радостно начал свою проповедь пастор церкви, — у нас сегодня очередной выпуск передачи: «Очевидное – невероятное».
       Люди в зале улыбались. Улыбались счастливая мать и тот самый доктор, к которому Алексей пришёл на приём сам, как и обещал. – «Наш брат Алексей стоит на собственных ногах на кафедре! Это — очевидное, но и согласитесь, друзья мои, — невероятное!»

       Пастор продолжал, но Алёша его уже плохо слышал. Он вспомнил с того самого дня смерти никчемного алкоголика и до дня рождения нового человека. Вспомнил, как к ним домой пришли впервые верующие и пели чудесные песни с трогательными словами. И среди них была она, Шурочка, миловидная скромная женщина.
       Шурочка работала медсестрой в больнице и в церкви среди других трудилась в группе милосердия, ухаживала за тяжелобольными. К Алёше она приходила каждый день, она и выходила его. Унывать ему не давала.
      — Верить надо Отцу, — часто повторяла. — Камень не подаст, когда хлеба дитя просит.
       Лёшка вспомнил, как впервые самостоятельно сел. Рядом был его Ангел – Шурочка, — и мама. На каждое новое его достижение уходили месяцы, годы… На крещение он отправился на инвалидной коляске. Два крепких диакона церкви вели Алёшу под руки, помогая сделать первые неуверенные шаги. Было трудно управлять непослушными ногами, но его снова поддерживали те самые пораненные руки, которые погибнуть ему тогда не дали, из ада достали, врачевали, охраняли.
      — Венчание — радостное событие! — снова услышал Алексей голос пастора.
       Он посмотрел на свою невесту Шурочку, и слёзы заблестели на счастливых глазах. Но Алёша их не прятал. Он был по-настоящему счастливым человеком пяти лет от роду духовному.

            Елена Шилижинская

На грязном, тесном пятачке, В углу, в притык к сараям,
Мальчишка в модном пиджачке, Давясь, вино глотает.
Отраву «из горла» сосёт, Приклеившись губами…
А рядом очередь встаёт: «Кто первый? Я за вами».

И вот уже со всех сторон Бегут мальчишки наши,
Спешат к нечистому в поклон Володи, Гриши, Саши…
Арбуз солёный – на троих, На всех – горбушка хлеба.
И смотрит горестно на них С высот бездонных небо.

Бутылка, полная вина, Легко идёт по кругу.
Ах, как доволен сатана, Ведь у него мечта одна –
Связать грехом нам руки.

Один гонца за водкой шлёт – Знакомая картина…
Другой в углу, согнувшись, рвёт, Держась за чьи-то спины.
Тот «проломить готов башку», Вовсю руками машет.
Вот- вот любимому дружку По «шее гневно смажет».

Вот кто-то охнул, кровь течёт, Кого-то в глаз боднули…
И захмелевший пятачок Гудит, как чёрный улей.
Рассвирепевшая толпа В зловеще пьяном раже,
Безумной ярости полна, Схватилась в рукопашной.

Мальчишка вскрикнул и упал, И, скорчившись от боли,
Уткнувшись в землю, застонал, И стихнул в луже крови.
Глаза закрыло пеленой Кровавого тумана.
« Вставай, сынок, пойдём домой», - Над мёртвым шепчет мама.

…В какой стучаться кабинет? Кто должен быть в ответе?!
Ведь это не убийцы, нет! Ведь это наши дети!
Нам  с вами некого винить…Мы потеряли много,
Когда задумали убить Живую веру в Бога!

Сегодня мир во зле лежит, В греховном тонет мраке…
Юнцы пускают в ход ножи В угаре пьяной драки.
Воспряньте, люди, ото сна И к небу поднимите
С надеждой взоры и сердца, К престолу Господа Христа
Молитву вознесите!

Я вопли сотен матерей, Их боль в себя вместила,
О, мой Христос! Спаси детей Своей извечной силой!
Никто их в мире не спасёт, В сердцах их – бездуховность,
Их души сатана пасёт И увлекает в пропасть.

Я на руках молитвы их К престолу благодати
Несу Тебе. Взгляни на них С Голгофского распятья.
Я приношу к тебе детей, Изломанных, ослабших…
Лишь  Ты из дьявольских сетей Освобождаешь падших.

За всех, оставшихся во тьме, Молю тебя в смиренье,
Как некогда и обо мне Молилась наша церковь.
Мальчишки в модных пиджаках, от спячки пробудитесь:
Христос уж близко, при дверях! С молитвой веры на устах
Пред Господом склонитесь!
               
     Евгения Вавринюк.

Елка была с одной стороны пушистой и казалась стройной, а с другой стороны ветки высохли и некоторые сломались, но Марк очень был рад, когда нашел ее вечером у забора уже на опустевшем рынке. «Ничего, — подумал маленький Марк, — бабушка сухие ветки повернет к стене, и их будет не видно. Зато с другой стороны елка — просто красавица!» От счастья Марк готов был заплакать, он так мечтал о елке! Ведь Рождество! И вот, пожалуйста, красавица, душистая, настоящая лесная елка! Вот бабушка будет рада. Маленький Марк, взваливая елку на плечо, улыбнулся, он представил себе, как бабушка обнимет его и скажет: «Марк, эту елку нам послал Господь. А почему? Потому что я молилась, просила Его об этом». Бабушка, она всегда так: случится что-нибудь хорошее в жизни, и она обязательно скажет —«потому что я молилась».
Елка была всего чуть больше метра, но оказалась тяжелой. Маленький Марк часто останавливался и вытирал рукой пот, который из-под вязаной шапки стекал на лоб, прямо в глаза, и мешал идти. Марк и сам знал, что Бог есть, но он не понимал его. Бабушка всегда говорила, что Бог добрый. Марк думал, что это неверное действительно так, но почему Бог не любил его, Марка? Когда Марк родился, его мама умерла… И он рос без «материнского молока» и вообще без молока, потому что они жили в городе, где никаких коров и коз не было. Конечно, молоко было в магазине. Но не было денег. Отец с горя стал пить, а потом что-то украл на фабрике, и его посадили в тюрьму. Там на окошках были решетки, толстые, Марк сам видел. Бабушка сказала, что в тюрьме отец совсем испортился. Отец был ее сыном, и вечерами она часто плакала о нем и долго молилась. Марк уже засыпал, а бабушка все просила Господа Иисуса, чтобы Он спас ее сына, мазью помазал ему глаза, чтобы отец прозрел и покаялся. Марк не знал, какая это мазь, но знал, что у Бога она есть.
Когда Марк свернул на свою улицу, то решил передохнуть: снял елку с плеча, поставил ее рядом, снял вязаную шапку и вытер пот. Пошел снег, было очень тихо, и снежинки летели медленно. Марк вытянул вперед руку, и они садились прямо на варежку, как живые. И не таяли.
Игрушек, чтобы украсить елку, не было, только желтый утенок из ваты, которому кошка откусила голову еще в прошлом году, а бабушка пришила ее белыми нитками.  «Вот бы такие красивые снежинки повесить на елку, — радовался маленький Марк, — они такие резные, все сияют!»
—    Эй, малыш! Что, елку купил? Тяжело? Не донесешь?
Рядом с Марком притормозила синяя легковушка, дверь открылась, и веселое лицо в меховой шапке улыбалось Марку.
—    Нет… не купил. Нашел. На рынке.
—    Садись, подвезу!
Веселый водитель елку положил на заднее сиденье, Марка посадил рядом.
—    Вижу ты за хозяина в семье!
—    У меня из семьи только бабушка. Она старенькая, из дома не выходит.
—    Неужели и вправду елку нашел?
—    Мне ее Господь дал. Он добрый.
Мужчина задумался. Перестал улыбаться. Потом достал небольшую коробку и дал ее Марку: «Возьми. Вез дочери, а она уехала на встречу Нового Года в другой город».
Водитель Марка довез до самого подъезда, помог зайти с елкой и коробкой в лифт.
Бабушка, увидев елку, всплеснула руками: «Марк! Это же Господь послал, я молилась».
—    Господь еще вот чего послал, — сказал Марк, протягивая бабушке коробку.
Коробку вскрыли и ахнули: там были шоколадки, печенье, конфеты и шары для елки — синие, красные, желтые, они переливались глянцевым лаком.
— Марк, дорогой, это еще не все. Самый главный подарок от Господа, — бабушка держала в руках листок бумаги, а из ее глаз капали слезы радости, — письмо от моего сына, твоего отца, Марк. Он покаялся, слава Богу! Бросил пить, сквернословить. Он молится и просит у нас с тобой прощение. А это тебе от папы.
Бабушка тряхнула конвертом, и из него посыпались… снежинки! Резные, фигурные, прекрасные, из белой бумаги и синей фольги. «Здорово! — сказал Марк. — Будет теперь чем елку украсить. Настоящее Рождество!»
И правда, Бог был добрым, Марк сам это видел.